» » Прощание славянки

Прощание славянки




Вишневый бокал


Автор рисунков: Елена Родина


Спрашиваешь, почему я с ним живу, если так часто ссоримся? Знаешь, он меня смешит. Одного этого достаточно, в принципе. Но есть ещё кое-что.

По большей части, я, конечно — «любимый» да «Рыженький», — максимум, что позволяю себе: «любимый, сиди на жопе ровно!». Но иногда неожиданно включается Щитовидка. Раздаётся щелчок, и всё вдруг резко меняется. В первую очередь — я сама. Тогда могу и по-другому. Наорать, например. Громко. И ещё много чего натворить.

Но тут дело такое… Эта чёртова Щитовидка вдруг так же резко выключается, кураж пропадает мгновенно, оглядываешься  растерянно: что там, что? — и будто очутился  прямо в зале, где полно нарядного народу, а ты совсем без штанов. Как сюда забрёл? Почему? Каким боком пролезть теперь к двери и вернуть всё обратно, отмотать плёнку до момента, когда ещё и мысли о бесштановости не могло быть?

В общем — беда и позорище. И тут нужно, чтобы тебе помогли. Потому как ты застрял в трубе, тебя там прищемило и самому не выбраться. Только чужие руки могут, осторожненько, за хвост, за лапки, проворачивая в нужную сторону…

Я не могу сказать, в какой момент мой бронепоезд медленно вырулил с запасных путей и попёр вперёд, неотвратимый, как Божия гроза. Факт, что вырулил и попёр. На Рыжего, само собой. Единственное, что я смогла сделать — это кидать бьющееся не в него, а в стенку, рядом с его бесценным организмом. Когда очнулась, оказалось, что сижу на диване и стараюсь делать каменное непреклонное лицо. С дивана слезать потрухивала, потому что вокруг было колко. Если фигачишь об стену сначала вишнёвого цвета, высокий и узкий, ещё бабушкин бокал, а затем тарелку, уворованную кем-то из друзей из столовки и принесённую к тебе как трофей, а за ней ещё и пепельницу, — нельзя рассчитывать, что будет неколко.

Ссора началась, потому что я люблю, когда он вечером дома, и он сказал, что никуда не собирается; и я уже представляла, как мы будем валяться на диване, глядеть в телек, держать друг друга за руку и болтать о чепухе. У меня даже уже был смех припасён над какой-нибудь его очередной фразочкой, и я планировала щекотно попыхтеть ему в ухо, как ёжик, чтоб хихикал и уворачивался, и говорил мне «Маару-у-уся ты!».

А тут вдруг Рыжий резко передумал и засобирался на какую-то свою идиотскую репетицию. И все мои ёжиковы пыхтения и смех, и «за руки» — всё накрылось. Я страшно за них расстроилась, будто я когда-то родила деток и мужественно их растила одна, а потом привела наконец-то знакомить с папой, нарядила их, вымыла и гордилась, а он на них даже не взглянул, сказал, что некогда.

Некоторые люди, когда расстраиваются, они тихо плачут или уходят на кухню стоять у окна в майке, молчать и много курить. Я им завидую. У них есть стиль. У меня стиля нету. Я ору и кидаюсь всем, что под рукой. А потом сижу, как уродский дебил, понимая, что всё-всё-всё только что своими руками испоганила, и никакой нормальный мужик не останется дома, если его вот так тарелками и бокалом об стену уговаривать. И что сейчас он пожмёт плечами, переступит через осколки, выйдет и аккуратно закроет за собой дверь. А я останусь тут среди осколков. И он будет выглядеть достойно, а я — как полный мудак.

И выхода из ситуации нет. Нельзя же сначала кидать в человека тарелками, а потом, как ни в чём ни бывало, прикоснуться или заговорить с ним.

Я сидела, и мне было тошно. Я застряла в трубе, из которой откачали воздух: ни сказать, ни махнуть рукой, ни промычать примирительное — ничего нельзя, только глядеть, как Рыжий пожимает плечами, выходит из комнаты и… вдруг возвращается с веником и совком! И начинает всё это безобразие, мною учинённое, тихонечко подметать. Ну, будто он один был дома и случайно что-то опрокинул.

И я тут сразу стала страшно виноватая и счастливая, что он меня вот так спас и выручил, и кинулась к нему, и стала эти веник-совок у него из рук забирать, и немножко плакать от облегчения, от счастья вернуться туда, где есть место для слов, и бормотать, что дура, что больше не стану никогда..

А он так голову поднимает и спокойно говорит: «Знаешь, мне этот вишнёвый бокал никогда не нравился».


Прощание славянки


Дверь


Мне из той, прошлой квартиры, ещё потому было жалко уезжать, что там была Дверь. То есть там много чего было. Три комнаты, например. Центр города. Телефон городской. Разрисованные стены и кафель на кухне, и бардак-бардак-бардак, но ещё там была Дверь.

Я её знала в лицо, а ещё лопатками. Лопатками — больше.

Так-то ничего не было видно, не было видно, КАКАЯ она. На двери висел рулон обоев на верёвочке — мы называли его дацзыбао, и всё там писали. Херню разную. Кто-то — замысловатое, кто-то просто — «здеся был я». Отмечались, так скажем, для вечности. А вот под рулоном… Под ним, если его отодвинуть — вся дверь была в оспинах. От ножа. Сколько оспин — столько раз я выжила и не поранена. Сколько оспин — столько стежков.

Пришью, пришью, крепко пришью суровой ниткой, и узелок завяжу, и перекушу зубами потом у самого узелка — куда ты, мил человек, денешься.

А Рыжий, дурак, ничего не понимал. Он думал: это жуть, как круто. То есть в первый раз вообще не думал, просто кидал в эту дверь ножик и гордился, какой он до хрена меткий и говорил о Вильгельме Телле.

— Ах, вы Телля хочете? Будет вам ужо мертвец!

И пошла, и встала, и лопатками к двери прижалась — давай. Чувствую — я такая большущая, что всю дверь закрываю — что там остаётся — слёзы, сантиметра два-четыре, где меня уже нет. Он и кинул. Я не видела, как он руку занёс, как нож выпустил, потому что смотрела ему прямо в зрачки, и они были так близко, будто прямо передо мной, хотя на другом конце комнаты. И Рыжий весь прямо побелел. А нож воткнулся довольно далеко от меня. Ладони полторы от моей головы. И это было, конечно, неинтересно. Поэтому мы решили опять кидать. И кинули ещё три раза. И каждый раз я держала его глазами. Его зрачки.

Ну так и пошло потом. Мы часто это делали, особенно ему нравилось, когда люди. Когда они смотрят и отговаривают, и пугаются. А я была совсем как какая-нибудь цирковая женщина или лошадь. И тоже это любила, потому что мы тогда были так рядом, так невозможно близко, как даже в постели не были.  

Только потом он осмелел совсем. Ну это же понятно: сначала кидаешь подальше, чтоб не задеть ненароком, а потом всё ближе, ближе, ближе… Правильно ведь? И мне его всё труднее становилось удерживать. Больше всего я боялась, что он попадёт в лицо, и у меня будет шрам. А про остальное я даже и не думала. Как это? Вот эта железяка может в меня натурально воткнуться? И станет из меня торчать, будто отродясь там была? Не-воз-мож-но!

Впрочем, я так же думала, что не могу упасть никогда, — где бы ни лазала, по каким бы перилам. А потом как-то мы все, на ночь глядя, попёрлись на одну знаменитую львовскую крышу, сидели там с друзьями, и спускались уже на лесенку, когда у меня из-под руки ушёл кирпич. Просто выпал. И Тимка Сулейманов охнул и протянул мне руку, но не ту, что надо, а дальнюю, неудобную руку, потому что в той, что надо, у него был пакет с яйцами; он их берёг и не сумел бросить. И я покатилась по ступенькам, как миленькая.

Так и тут получилось. Он опять кидал. Я опять стояла как звезда-растопыра и держала его глазами, но уже не так крепко, не так напряженно, как раньше и ножик воткнулся не туда, куда нужно. Нет, он меня совсем несильно задел, только царапнул подмышкой, даже шрама не осталось, но я поняла, что хватит. И вовсе не потому, что страшно. Просто стало ненужно. Я про себя как бы всегда знала, что если чуть-чуть он меня заденет — что-то изменится, и все эти «стежки» заработают. Такая бытовая магия, что ли. Никто мне не говорил, а я была уверена.

А Рыжий страшно перепугался и стал какой-то серый. А потом я от этой двери — или нет, уже от Двери — отошла и увидела, что мой контур там остался. Не очень чёткий, конечно; ног, например, не было, что за интерес в ноги целить, когда голова торчит и она — самая главная.

Ну вот. Больше мы так не развлекались. Не потому, что напугались, а отпала надобность, что ли. А потом вообще переехали. И сейчас в дверь особенно не покидаешь, потому что она из стеклянных кусочков непрозрачных и между ними только узкие деревянные штуки, туда и нормально, без меня, стоящей — хрен попадёшь.

А однажды Рыжий с какой-то тоской сказал: эх, жаль, что я тебя тогда не прирезал.

Ага. Поздно спохватился, брат.




Секретная жена


Пришёл грустный, глаза — в сторону: «Ты, давай того, — говорит, — хватит про меня писать в своей газете». Оказывается, это ему кто-то из дружбанов рассказал, что напечатали в газете смс-ку, мол, надоело нам уже, Света, читать, про вашего Рыжего, так что заткнитесь. И он огорчился. Ха, я бы тоже на его месте огорчилась. А на своём — смеюсь и пожимаю плечами.

Вот странные какие люди! Да что может быть интереснее, чем Рыжий, и всё, что он делает? Курс валют, что ли, прогноз погоды? Я понимаю — не всем такое счастье наблюдать его в естественных условиях, — потому и пишу, чтоб хоть от меня узнали: что там и как. А это уже похвальное культуртрегерство и где-то даже альтруизм, потому что в лице Рыжего я несу в массы «прекрасное», причём мне лично принадлежащее. Щедро делюсь, так сказать. Хоть и с использованием служебного положения. Впрочем, все мы, так или иначе, используем служебное положение. Только одни, например, продвигают мыслю об исключительности своей национальности, конфессии или убеждений. А у меня нет национальности, конфессии и убеждений, но есть зато Рыжий и его абсолютная удивительная исключительность.

Но народ раздражается. Народ у нас вообще странный. Он считает, что целоваться на скамейке — это неприлично, а вот к сварам, скандалам и дракам относится с пониманием. Мне рассказывала подруга, как пришли они с мужем на одну свадьбу, и было там, на свадьбе, небольшое буйство. Сначала пацаны подрались, а потом муж с женой за столом поцапались и спешно ушли домой доругиваться. А через пару дней выяснилось, что присутствующие этого совсем не запомнили, а запомнили, что муж моей подруги всю свадьбу сидел, приобняв её за плечи, и если танцевал — то только с ней. С законной женой. И свадебный народ посчитал это совсем неприличным и долго-долго ещё обсуждал, цокая языком и укоризненно качая головой. Мол, совсем они там, в Москве, распоясались и забыли здешние замечательные порядки.

А порядки, как мы помним, такие: на людях нежность и любовь не демонстрировать. Ни к жене, ни к детям. Наорать, приструнить, цыкнуть, чтоб знали своё подчиненное место и молчали — пожалуйста, а приласкать — ни-ни. Любишь жену — люби. Только — тссс, шёпотом, секретно. Чтоб никто не заподозрил. И потому в высоких кабинетах густо висят портреты исторических деятелей и государственных мужей, но очень редко случается, чтоб на столе, среди важных бумаг стояла в рамочке фотография семьи, где дети, жена и все смеются… Только некоторые всё же из этого режима строгой секретности вырываются. И тогда мужчина на одном из дагестанских форумов публично рассказывает, какое это невозможное счастье купать, кормить и укладывать спать двухлетнюю обожаемую дочку. Или таксист, подвозящий меня на работу, по дороге начинает говорить «за жизнь», и вдруг в его речи, обычной, даговской, проскальзывает ласковое «жёнушка». Не «супруга» и не «хозяйка». За эту «жёнушку» я его чуть не расцеловала.

И вот что я думаю. Я думаю, что писать о любимых это есть очень хорошо и правильно. И говорить о них на всех углах. А эти злые смс-ные люди просто завидуют. Наверное, их женщины про них не пишут. И не говорят. И не ревнуют к Уме Турман и английской королеве. А если твоя женщина хоть разок в месяц не ревнует тебя к Уме Турман и английской королеве, если она не уверена, что Ума Турман и английская королева только того и ждут, чтобы ты пригласил их в кафешку «Три желания» или в пивбар «Прибой», — значит, полный ты лузер, и ничего в жизни у тебя не состоялось!




Укус как праздник 

Всегда не терпела вот таких, знаете, мамаш-мамаш, которые ни о чем, кроме того, как «их мааааленький» покакал-встал на ножки-послал дедушку-окончил университет-женился-родил ребенка, говорить не хотят. Мне с ними неуютно, поскольку разговора поддержать не умею и восторгом не проникаюсь отнюдь. Но тут поймала себя на мысли, что у меня с такими мамашами-мамашами намного больше общего, чем думалось. Потому что хоть Рыжий мне ребенком не является, но о его сложном рыжевом мозговом устройстве, словах и деяниях я могу петь бесконечно. Как Гомер. Так что зря я на других бочку катила.
 
 Вчера вечером звоню любимому, мол, ау, любимый, я тута у тебя, дома сижу. С утра некормлена-непоена-неприласкана, когда уже придешь, наконец, зараза такая! 
 
 А он - Меня тут собака покусала! И свитер порвала!
 
 В голосе восторг. Еще бы! Целая собака. На ровном месте. Приключение же!
 
 Думаю — крантец собаке, не того она, дура, покусала. Но как-то слова «свитер порвала» меня мучили. Представлялось инфернальное существо, как в фильмах ужасов, когда они, эти скрытые монстры, уже почти превратились из человека - в страшное, но еще не до конца. И вот одна такая кричала высоким голосом, поднимала к небу скулящее бледное лицо и рвала тонкими руками свитер на груди моего Рыжего. Не хищно рвала, а бессильно, как слабая женщина, узнавшая, что он идет, например, на войну или еще зачем-то ее с детьми бросает. Короче, мне эта картинка страшно не понравилась, и я сказала нежно, как умею: «Резко пошел домой! Будем тебе в пузо уколы от бешенства делать!».
 
 Приехал он часа через два, разумеется. Вошел с пакетом, откуда торчали хвосты замороженных насмерть, до стеклянного звона скумбрий, бросил его на стол и сказал:
 
 — Так, быстро красься, одевайся, едем в кабак.
 
 — Какой кабак? Тебя же собака покусала?
 
 — Ну она не сильно покусала, видишь, штаны целые, только царапина на ноге. И то от удара, наверное. Едем, короче.
 
 Ногу я рассмотрела. Хорошая нога. Крепкая. Мохнатая. Устойчивая. Царапина неглубокая, причем Рыжий как человек в медицинских делах искушенный уже обработал ее пятизвездочным кизлярским коньяком. Но ни в какой кабак мне не хотелось, а хотелось валяться на диване, смотреть по телеку «Код да Винчи», чтобы потом с полным правом говорить: унылая дрянь. 
 
 И я попыталась отмазаться. Слушай, говорю, слушай. Может, мы сейчас не поедем? Может, мы завтра поедем?
 
 И он ответил. Ответил, а как вы думали? Чтобы у моего Рыжего ответа не нашлось, что ли? Он сказал:
 
 — Как это завтра поедем??? ВЕДЬ СОБАКА ПОКУСАЛА СЕГОДНЯ!!!!!!
 
 Я не знаю, что на это можно возразить. И сегодня не знаю, и вчера — тоже не знала. Поэтому собралась, накрасилась, и мы поехали. Отмечать и выжившего в схватке Рыжего, и собаку, и ее тонкие руки, и порванный свитер, и царапину на ноге. 
 
 А знающие люди сказали, что мне еще крупно повезло. Что могло быть хуже и многие мужики потащили бы с собой не только свою женщину, но и виновницу торжества — собаку. А там все время хватали бы эту несчастную псину и всем желающим демонстрировали ее зубы и говорили бы о редкой злобности и кусючести. И что это в мужской природе заложено. 
 
 Не знаю, врут или нет, а я просто вам рассказываю подлинные истории из моей и близлежащей жизни. И восхищаюсь людьми. Особенно теми, которые, все могут превратить в праздник. Которые, имея в наличии всего четыре буквы: «О», «Ж», «А» и «П», упрямо складывают слово «Вечность». И знаете что? Иногда у них получается!




О СЕКСЕ И О МНОГОМ ОСТАЛЬНОМ  

   У Рыжего, когда он утром в партизанских трусах из «Экспедиции» выходит на кухню налить себе чая (непременно зеленого, кто-то сказал, что это, мол, полезно – зеленый чай, а он поверил, как дурак и пьет), так вот, у Рыжего утром на кухне светятся руки. Две руки и вокруг каждой рыжее, золотое сияние. Это бесконечно красиво, я часами бы сидела и смотрела, и не могу понять Полинку, как она может любить совершенно гладких нешерстяных мужиков.
 
     Утренние кухонные ноги Рыжего тоже светятся. Только другим светом, не таким ярким, приглушенным, но все же… 
 
     А ресницы у него потрясающие совсем. Короткие такие, густые-густые и пшеничного цвета. Как метелочки. Он, когда ими начинает моргать, то делается похож на совершенного мальчишку, растерянного такого пацана, и у меня внизу живота что-то прямо проворачивается и делается так тепло и щекотно, что я начинаю смеяться. Да, смеяться и тормошить его, и дуть в ухо, потому что с этим внизу-проворачивающимся надо что-то делать, а секс тут не при делах совершенно. По другому ведомству проходит.
 
     Еще я страшно люблю его трогать. Раньше, в самом нашем начале я трогала его всю ночь до утра. Он засыпал, а я прикладывала к нему ладони. К спине прижимала, к груди, к плечам. Такое было чувство, что у меня на каждой руке мильон маленьких жадных ртов и они, эти чертовы руки зудели и ныли, пока я их держала вдали от Рыжего. А когда прикладывала – попускало. Это тоже не о сексе, если кто не понял. Просто у меня были голодные руки, и я их кормила. 
 
     Потом это прошло, но пришло другое – мне просто нравится к нему прикасаться. Вот он спит, а я смотрю, предположим, телек, и дома, предположим, все хорошо – тепло, сытно, сигареты и никто до утра уже никуда не уйдет, но чего-то вроде не хватает, недостает какой-то главной мелочи. И тут я кладу руку ему на затылок или на круглую, крепкую попу и сразу все становится на свои места – меня прямо накрывает ощущение звериного какого-то уюта. Будто нора, берлога под вывернутым деревом и мы там вдвоем, уткнувшись друг в друга носами. И никто нас не найдет, охотники – дураки пошли по совсем другой, ложной тропинке и завязли в сугробах.
 
     И, несмотря на то, что мы часто и страшно ругаемся - и я тогда звоню кому-нибудь или пишу по аське, и кто-нибудь сразу понимает, в чем дело и говорит или пишет в ответ – что, Рыжий опять был козел? - так вот, несмотря на это, я другого мужика в своем доме, рядом с собой не представляю. Пока, во всяком случае.
 
     Только иногда я вижу сон. Он повторяется, хотя и в разных вариациях. И там я другая. Совсем не домашняя, не такая, что станет баюкать руки на чьей-то попе или затылке. Вольная. Неподотчетная. Которая в гостях вдруг встает из-за стола и идет на кухню, будто бы курить и твердо знает, что натянулась веревочка, что сейчас чужой чей-то мужчина тоже встанет и пойдет за ней, как миленький. И будет короткий злой поцелуй между плитой и холодильником и громыхнувшая кастрюля из-под винегрета. И никакой рефлексии после. Просто дикая хищная природная сила, которая бьет изнутри, не спрашивая дозволения, не интересуясь этической стороной вопроса, и искушение ее на ком-то испытать.
 
        Когда приходит тот самый сон, я чувствую себя так, будто смотрю сюжет о паркуре. То есть, всем своим существом переживаю вот этот прыжок на соседнюю крышу и перекат через голову и еще один прыжок, и все остальные точные движения, которые радостью отзываются в каждой мышце и заставляют меня, развалившуюся перед телеком, податься вперед и охнуть, напружинить живот, и задохнуться от восторга – не сорвалась. Лечу! Сумела! Ай да я! 
 
      Я просыпаюсь и сразу жадно закуриваю, пытаясь не думать, не слышать, как тело еще дорабатывает какой-то незавершенный жест, резкую походку, взмах, взгляд через плечо. Кто это был только что? Кто? Какие, на фиг, тяжелые мрачные пряди, какие еще тонкие пальцы и острые ногти, я вас спрашиваю? У меня короткая стрижка, нелепые кудряшки и безманикюрная пролетарская лапка со сбитыми костяшками. И голос не мой, и ходить я так не умею, чтоб одновременно и неспешно, и стремительно, но откуда чувство, будто только что захлопнулась дверь и я осталась одна в пустой гулкой нежилой квартире?
 
     И тогда я протягиваю испуганную сонную еще руку и кладу ее на рыжевую голову. Ерошу волосы. Вцепляюсь пальцами. Будто спасаюсь или кого-то спасаю от себя. И успокаиваюсь вроде, и снова засыпаю.
 
    И это тоже никакого отношения к сексу не имеет.







Популярные публикации

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Выходит с августа 2002 года. Периодичность - 6 раз в год.
Выходит с августа 2002 года.

Периодичность - 6 раз в год.

Учредитель:

Министерство печати и информации Республики Дагестан
367032, Республика Дагестан, г.Махачкала, пр.Насрутдинова, 1а

Адрес редакции:

367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон: +7 (8722) 51-03-60
Главный редактор М.И. Алиев
Сообщество