» » Тайная тетрадь

Тайная тетрадь

Вероотступники Цора


— Хъанчфаразы (вероотступники) в Цоре получили много земель, денег и высокое положение от грузинского царя и новой русской власти. Они имели административную власть над мусульманами Джаро-Белоканов. Склоняли слабых в вере и падких на мирские блага людей на свою сторону. Были даже отдельные кладбища этих «хъанчфаразов», я помню их. Позже, когда в Белоканах открыли мост над речкой и проложили новую дорогу, местные жители — мусульмане — направили трактора через их могилы. Это был знак, своего рода месть и надругательство над вероотступниками, как мне кажется, — говорит отец. — Но это было много позже. А тогда положение было серьёзное. Если города Белоканы и Закаталы не могли открыто восстать против новой власти, то с аулами дело обстояло иначе. Там были фанатично преданные религии и враждебно настроенные к иноверцам мусульмане. Больше всего таких было в аварском селе ЧIар (Джар).

Теперь вот что хочу сказать, как автор, многие детали вызывают сильные сомнения, чтоб не сказать больше. Вопрос — разве может быть такое, чтобы крестили кровью, да ещё и в церкви, и откуда бралась всё время свежая свиная кровь, — я задавал себе сам. Наверное, это было придумано людьми, чтобы подчеркнуть их отношение к отказу от своей веры. Но я всего лишь рассказчик, старающийся передать то, что слышал, без искажений. Так что слушайте и не перебивайте.

Итак, люди говорили, что сама процедура отказа от ислама и принятия христианской веры проходила в церкви на грузинской стороне. Мол, человек должен был прийти в церковь, произнести слова об отказе от ислама, после чего его голову мазали свиной кровью, надевали на шею крест, и дальше новообращённый насранияв (христианин) пользовался всеми благами новой жизни. Когда в Белоканах об этом услышали, один молодой человек из влиятельного и набожного тухума тоже изъявил желание принять христианство. У него было доисламское аварское имя — ЛъикIав (Добрый).

Итак, прискакал на гнедом коне этот молодец в грузинскую церковь, где принимали христианство. Рассказывают, это был пасмурный летний день, город и река Алазани были покрыты густым туманом.

Коня своего ЛъикIазул ЛъикIав привязал к дереву возле церкви, поздоровался с двумя солдатами и вошёл внутрь. На плечах ЛъикIава был чобос (одежда, похожая на пальто без рукавов).

— Я пришёл принять религию Иисуса, он и у мусульман среди самых почитаемых пророков. Думаю, что можно принять религию Исы (мир ему), — сказал ЛъикIав.

Служители внимательно смотрели на загадочного гостя. Обычно мусульмане в церковь шли через новообращённого христианина и доверенного лица, некоего Горги из Белоканы. А тут человек явился без сопровождения и предварительных переговоров.

ЛъикIав почувствовал недоверие служителей и сказал: «Вы только скажите, какие слова необходимо произнести и что за процедура у вас тут для принятия христианства».

Один из служителей пошёл к стене, где стоял какой-то таз. «Свиная кровь!» — решил ЛъикIав, скинул с плеч чобос, выхватил саблю и одним ударом по горлу лишил врага жизни. Второй не успел даже крикнуть, ЛъикIав и его убил. Когда он выбежал с окровавленной саблей, солдат схватился за ружьё, но опоздал — его ЛъикIав зарубил на месте. Другой же от страха убежал в сторону города.

Могучий конь унёс молодца с места кровавой резни. Густой туман и лес укрыли от погони. Преследователи не смогли понять, откуда он явился и в каком направлении исчез.

Дальнейшая судьба ЛъикIазул ЛъикIава неизвестна, но эта резня положила конец процессу перехода мусульман Джаро-Белоканов в христианство, — говорили старики. А те, кто уже отошёл от ислама, по-прежнему жили богато и имели власть, но и в христианство они не вошли, разве что на словах.


Тайная тетрадь

Наиболее богатым и влиятельным среди них был тухум Горгиял. Из этого тухума был, кажется, и тот Горгил Башир, который вместе с Мавраевым скрывался в Джурмуте в 30-х годах ХХ века, — говорит отец. — О нём мне больше ничего не известно. Убит ли он был, репрессирован ли, не знаю. Но о людях Горгиял говорили, что вот такая история была. Какие именно из Горгиял, тоже не могу сказать, слышал, в Кабахчели есть такой тухум, имеют ли они связь с этими или нет, не знаю.



Маралбег, Горги и его дочь Яци


— Был ещё один забавный случай, связанный человеком по имени Горги из Белоканов. Выходит, что он был именно из тех хъанчфаразов. Он, как богатый человек, имел дома на каждое время года: осенне-весенние, летние, зимние. Летом Горги жил в местности ЖохIолъ на горе, на границе с Джурмутом, где живописные места и чистый горный воздух. Пришёл как-то к нему в гости известный шутник и острослов Маралбег из Чорода. Поздоровались, словами перекинулись, пошутили друг с другом Горги и Маралбег и поинтересовался Горги, куда путь держит Маралбег.




— Еду за кукурузой в Белоканы, пока перевал не закрыт, надо на зиму запасы сделать, — сказал Маралбег.

— У меня есть очень хорошая кукуруза, если ты мне отправишь из Чорода овечий сыр, можешь у меня из Белоканы брать кукурузу, сколько тебе надо, — сказал Горги.

Охотно согласился Маралбег, даже обрадовался, что можно, не теряя время по базарам Белоканов, вернуться быстро домой, и спросил:

— Кого мне там искать? Дадут ли они мне кукурузу, если пойду к тебе?

— Там моя дочь дома, скажи, что я отправил, наполняй свои мешки, сколько могут взять твои лошади, и вернись сегодня же.

У Горги дома была взрослая незамужняя дочка, то ли имя было у неё такое, то ли прозвище, но белоканцы её называли Яци. Эта горделивая и взбалмошная девица имела большое влияние в доме у Горги. Когда Маралбег, привязав коней на улице, рукояткой плети постучал в калитку, эта Яци лежала на тахте, привязанной к ветке орехового дерева на манер гамака, и раскачивалась, отталкиваясь от земли ногой в нарядной туфельке.

— Ле, адамал!!! (Эй… люди!!!) — крикнул Маралбег.

— Шев мун? (Кто ты?) — прокричала в ответ Яци.

Ей лень было вставать. Маралбег отворил калитку и вошёл во двор. Прямо на него летела тахта, на которой развалилась полная девушка с дерзким взглядом, через секунду тахта понеслась назад, пряча в густой тени и девицу, и её дерзкий взгляд, и излишне обнажённые, по горским меркам, полные ножки. Он задумался немного, никогда ничего подобного он в горах не видел. Потом собрался и сказал:

— Меня зовут Маралбег, я из Джурмута. Я был у отца вашего в ЖохIолъ, он сказал, чтобы вы мне дали кукурузу. За кукурузу я Горги отправлю с гор овечий сыр…

— Где сыр?

— Сыр в горах…

— Что тебе надо?

— Кукуруза…

— За кукурузу что даёшь?

— Сыр…

— Сыр где?

— В горах…

— За сыр, который в горах, кто тебе в Цоре кукурузу даст? — сказала Яци, выбирая себе ягоду покрасивее из блюдца с черешней.

Маралбег оказался в сложном положении, он несколько раз попытался этой неадекватной девушке объяснить, что он идёт от её отца, она его прерывала. Он направился к выходу, но у калитки остановился и решил сделать последнюю попытку.

— Яци, ведь вас так зовут, вот видите, я ваше имя тоже знаю, вы поверьте мне… я взрослый человек, не буду врать, тем более ваш отец знает меня…

— Не верю, глаза нехорошие у тебя, они у тебя косые, — сказала Яци и нагло посмотрела на Маралбега.

— Неудивительно, что вы мне не верите. Ваш тухум Горгиял не верует во Всевышнего Аллаха, который вас создал, косому бухадару из Джурмута по имени Маралбег что ли вы поверите? Будьте вы прокляты, — захлопнул Маралбег калитку Горги и отправился на базар. Больше о них мне ничего неизвестно, — сказал отец.



Джурмут в годы лихолетья


— О Горгил Башире, который во время революции прятался в Джурмуте от большевиков, были другие воспоминания в Джурмуте. Выходит, что он сын того вероотступника Горги, — говорит отец и погружается в воспоминания о том, как известный просветитель Магомедмирза Мавраев из Чоха и Горгил Башир из Белоканы бежали из охваченного революцией Дагестана и прятались от преследования новой власти у нас, в Джурмуте.

— Они пришли к нам поздно осенью, перевал был закрыт снегами. Сидя с джамаатом на годекане, они с тоской смотрели на снежные вершины дальних гор, с нетерпением ожидая, когда откроется перевал, и они смогут спастись, бежать в Грузию, а оттуда — в Турцию. Отдалённость Джурмута и плохие дороги гарантировали, что преследователи если и доберутся сюда, то очень нескоро.

Горгил Башир, говорят, был легкомысленный, болтливый человек. Снова и снова рассказывал о своём богатстве в Цоре: об отарах овец, о табуне лошадей, стаде быков, больших землях и огромных домах. Мавраев тоже был очень богатым человеком для своего времени. Владел виноградными плантациями, консервными заводами, кинжальным заводом, кожевенной фабрикой и многим чем другим. Но утраченные богатства свои не перечислял, ничего не рассказывал, всё время молчал.

Как-то на годекане Башир вновь завёл рассказ о своём хозяйстве. Один из стариков спросил у Мавраева:

— У тебя что-нибудь забрали большевики, Мухаммадмирза? Видишь, сколько всего потерял Башир: стада, отары овец, табуны лошадей и земли?

Чуть помолчав, Мавраев почесал затылок и бросил:

— Стоимость одной бумаги, что там осталась, и то больше была. Это я уже не говорю про остальное.

— Что? Какая ещё бумага? — заинтересовались горцы.

Они представить себе не могли, что бумага может стоить больше отары овец, табуна лошадей и стада быков. А у Мавраева, оказывается, была в Дагестане единственная типография и много тысяч тонн белой бумаги.

Мавраев был хорошо образованным и информированным человеком. Он не мог не знать, что вытворяют большевики в Петербурге, в остальной России, и какова участь богатых людей. Это были 30-е годы ХХ века, в стране начался красный террор. Забирали всё, что имели, раскулачивали, отправляли в Сибирь, расстреливали. Надо было спасать не имущество — жизнь. В Анжи, в Темирхан-Шуре и в Нагорном Дагестане была установлена советская власть — за исключением отдалённых труднодоступных районов, таких как Цумадинский, Цунтинский и Тляратинский. Поэтому он пришёл к нам в Джурмут.

— В Джурмуте у Мавраева знакомый был — Рамазан Мусаласул Мухаммад из Чорода. Они то ли в Чохе, то ли в Согратле вместе учились, оказывается. Сам Рамазан Мусалав (так называли его в селе) был зажиточным крестьянином. Были у него земли, овцы, пчёлы, он занимался торговыми делами в горах и в Цоре. Когда Мавраев пришёл к нему, то застал у Рамазана Мусалава другого гостя — Горгил Башира, беглеца из Азербайджана. Тот и поведал Мавраеву, что и в Азербайджане утвердилась советская власть, потому он и убежал от большевиков в горы. Известие это в буквальном смысле подкосило Мавраева. Рамазан Мусалав гостей успокоил, мол, до весны продуктовых запасов хватит, а потом перевал откроется, придут первые вести из Цора, и там уже посмотрим.

«За наше село и людей вы не беспокойтесь, ни один человек отсюда не выдаст вас чекистам — народ наш благородный», — успокоил гостей Рамазан Мусалав.

Худо-бедно они пережили длинную снежную зиму в Джурмуте. Два некогда богатых человека, когда-то евшие лучшую еду, купавшиеся в шелках и золоте, жили в небольшой комнате джурмутского крестьянина, спали на деревянной тахте и ели, чем делился хозяин.

Наступила долгожданная весна. Открылся перевал. Ждали новостей и гостей из Цора — нельзя было вслепую направляться туда без дополнительной информации. Вскоре выяснилось, что в Азербайджане прочно укрепилась власть большевиков, а в Грузии ещё хаос. Это известие очень обрадовало Мавраева. В одну весеннюю ночь на хороших конях с полными хурджунами еды и необходимой в пути одежды Мавраев и Рамазан Мусалав направились в Цор. Им надо было, проследовав лесами Азербайджана, спуститься через перевал, а дальше уже лежала дорога в Грузию, по которой Мавраеву предстояло отправиться самому. Рамазан Мусалав проводил его и вернулся. Дальнейшая судьба Мавраева неизвестна. Было много легенд в горах, — сказал отец. — Многие думали, что он через Грузию направился в Турцию и живёт там со всеми мухаджирами.




Но мне, молодому студенту филфака ДГУ, рассказывал о нём ныне покойный мой преподаватель, фольклорист, собиратель легенд, поговорок и пословиц Дагестана Александр Фёдорович Назаревич. Не помню, каким ветром занесло Александра Фёдоровича в Среднюю Азию, но там произошло вот что. Как-то на базаре Бухары, где он покупал то ли черешню, то ли вишню, Назаревич почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, увидел старца, сквозь толпу внимательно разглядывавшего его. Когда глаза их встретились, старик отвёл взгляд, заторопился, стал собирать свои покупки. Было в нём что-то знакомое, но не смог Александр Фёдорович сразу вспомнить, где видел это лицо. Тот же больше ни разу не посмотрел в сторону Назаревича. И, когда Александр Фёдорович подошёл к нему, он повернулся спиной, возясь с рюкзаком, будто что-то завязывает. Но через мгновение повернул голову и тихо бросил через плечо:

— Молча следуй за мной…

— Я шёл за ним, а он всё время незаметно осматривался, как человек, привыкший к осторожности и умеющий распознать слежку, спиной почувствовать холодный и цепкий взгляд сыщика, — рассказывал Александр Фёдорович.

По роду своей деятельности они с Мавраевым часто сталкивались и хорошо знали друг друга в Дагестане. Как и предполагал Назаревич, Мавраев не пошёл в безлюдное место, напротив, они пришли туда, где ходило много народу. На улице был небольшой скверик, а в скверике — две лавочки, стоящие спиной друг к другу. Расстояние между ними было несколько метров. Мавраев показал место, куда сесть Назаревичу, и сам сел спиной к нему. Ещё раз осмотревшись, он сказал, не поворачиваясь к собеседнику:

— Александр, я тебе как фольклористу расскажу одну притчу, ты, как неглупый человек, должен понять смысл. Храни это в себе и ни один вопрос мне не задавай, хорошо?

— Хорошо, — ответил Александр Фёдорович.

И рассказал Мавраев небольшую притчу тихим голосом, будто сам с собой разговаривает. Через некоторое время встал и, не попрощавшись, затерялся в гуще людей. А Александр Фёдорович остался. Судя по всему, Мавраев жил под другим именем и продолжал прятаться от чекистов.

— А эту притчу не помнишь? — спрашиваю я отца.

— Дело в том, что Александр Фёдорович её не рассказал: то ли не помнил, то ли не успел — кто-то отвлёк в беседе; смысл притчи был следующий: «я тебя не видел, и ты меня не видел»… В общем, притчу сам Назаревич мне не рассказал, лишь воспоминание о нём, Мавраеве, было. Когда я рассказал об этой истории нашим в Джурмуте, старики сказали, что, по словам Рамазана Мусалава, у Мавраева было много золотых царских монет, зашитых в широкие пояса, которые он носил на себе. С такими деньгами он мог уйти куда угодно. Много позже выяснилось, что почти 30 лет он прожил на нелегальном положении в Казахстане, где было много депортированных чеченцев и ингушей. Там легче было остаться незамеченным. Был женат на татарке, умер в 86 лет, похоронен в Целинограде Республики Казахстан, — завершил свой рассказ отец.



УхI МухIама — поэт и вор древнего Антратля



— Я помню его... УхI МухIама однажды гостем был в нашем доме (УхI — название одного из обществ Антратля. — Ред.), — рассказывает тётя. Было много народу, когда он вошёл; пошли шутки, колкости, хохот, все оживились. Кто-то спросил за столом: скажи честно, УхI МухIама, сколько баранов ты своровал? Тот хитро прищурился, и указательный палец направил на голову: «Сколько там волос, столько, наверное».

Все засмеялись. Кто-то другой заметил: «Лучше этого досыта накормить, а то сворует что-нибудь и исчезнет ещё, ешь и после еды дуа сделай». УхI МухIама странно ухмыльнулся, всё тот же указательный палец приставил к своему горлу, провёл вниз по нему и сказал: «За всю жизнь отсюда, кроме чистой воды из родника, ничего халяльного не прошло». Гости опять расхохотались. Был такой странный человек, — вспоминала тётя.

Он моему деду признался и попросил прощения за то, что однажды по дороге в Цор через Джурмут с веранды дедовского дома своровал баранью тушу. Сказал, что были в пути, поздняя осень и были голодны как волки, пришлось воровать. Дед простил.

Поговаривают, что в голодное время благодаря своему умению воровать, он многих сельчан спас. Всё, что у одних брал, раздавал другим. Такой своего рода благородный рыцарь, абрек Зелимхан или Робин Гуд Антратля (Семиземелья). Его все знали, он всех знал, и все к нему относились с юмором; не вызывал он никакой ненависти и неприятия, несмотря на такое своё не очень похвальное занятие.

Был у него ещё талант к стихосложению. По образу жизни, странности поведения, непредсказуемости в поступках был таким поэтом-бунтарём. Мне очень странным показалось, как он выжил в век доносов, репрессий, казней даже по надуманным преступлениям, в то время как у него и ненадуманных было выше крыши.

Рассказывали, как он совершил побег из здания милиции в Тлярате. Старый корпус был построен на краю пропасти. Говорят, УхI МухIама каким-то образом пробрался оттуда вниз, а реку Джурмут то ли вброд перешёл, то ли переплыл — ушёл оттуда. Спрятался у себя дома в УхIада и отправил на следующее утро жену с едой в милицию себя навестить. Чтоб не додумались дома его искать.

Но мне он не этим интересен — воров, казнокрадов и прочих грабителей у нас было много. Просто был УхI МухIама безупречным поэтом. Жаль, что из его стихов остались в народной памяти отдельные, незначительные строки. О чём же была поэзия УхI МухIамы? По большей части он писал о трагическом конце своих друзей-абреков в лесах Цора и горах Джурмута. Большую дружбу он имел с нашими джурмутовцами (томурдинцы), для которых воровство овец, крупного рогатого скота и коней было в то время чуть ли не главной профессией. В Камилухе было много друзей по тёмным делам у него. Но были у УхI МухIама стихи, посвящённые тем, в ком признавал он отвагу и благородство.

В Камилухе был один очень уважаемый человек по имени АхIмадав. Он ударил хIакима Советской власти, этим воспользовались его недруги и подвели его под репрессии. Суд состоялся в Тлярате, позднее его отправили оттуда в Хунзах в тюрьму, и дальше он бесследно пропал. 

Мой покойный отец рассказывал со слов Завурбека из Чадаколоба, как он с УхI МухIама услышали в Цоре, что забрали АхIмадава. Прискакали они в Чадаколоб, зарезали ягнёнка, сварили мясо и отправились на лошадях в Хунзах повидать его в последний раз. Известно было, что не вернётся он оттуда — времена были жестокие и кровавые. Оказалось, что в то утро АхIмадава отправили этапом в Темир-хан-Шуру и дальше в Петровск. Вернулись друзья обратно потерянные и огорченные.

УхI МухIама от отчаяния написал стих, в котором проклял и судью, который вынес решение, и доносчиков-камилухцев.


Мун туснахъ гьавизе мацIал гьарурал, 

ЦIуял гьерсихъаби гьарчица чIвайги, 

Дуе ахирисеб диван къотIарав, 

Анцухъа Асильдар Росси тун айги.


Трусливые лжецы, кто доносил на тебя, 

Пусть в этом мире попадут под камнепад. 

Асильдар из Анцуха, кто вынес приговор, 

Да покинет он сам Россию навеки.


Был ещё и отдельный стих, посвящённый АхIмадаву, где воспевались его благородство, мужество и прочие достоинства. Говорят, в Камилухе есть человек, что помнит его; даст Аллах, непременно найду стихотворение и поделюсь. А пока мы знаем всего две строки из этого стиха. Их вместе с другими народными песнями исполняла известная певица Манарша Дибирова, которая была замужем за камилухцем. Они звучали вот как:


...Лъебелазда, Кьанада, къармал тун ТIо- муразда

ТIад чIван щвараб багIарбакъ, щинкIун ана накIкIукье...


...У тлебелал, у тлянадинцев и в Джурмуте – без камилухцев

Взошедшее солнце в своём зените пропало за тёмными тучами...


Ещё одну песню поют и сегодня в Джурмуте, к сожалению, тоже не знаю её целиком:


БецIал сардал хIалай ккун, 

АхIлъимаздеги рахун, 

БахIарзал сверун ккуна, 

ЧКялъул малгIуназ.

Къокъаялъул цевехъан — 

МухIамадтIали, чIвана.

Пирхараб пири гIадин, 

Пахрудин тIагIун ана...


В подстрочном переводе теряется красота слога, ритм, но перевожу, чтобы было понятно, о чём речь:


Воспользовавшись тёмными ночами, 

Поднялись до Ахтлимала (местность в Джурмуте),

Окружили тайно героев 

МалгIуны (нечисть) из ЧК. 

Предводитель — Мухаммадтали, 

Пал первым в бою.

Пахрудин, словно молния, 

Пропал в ночной мгле.


Одним словом, УхI МухIама, этот загадочный человек с противоречивым характером, оставил яркий след в жизни Антратля в прошлом столетии. Он воровал и делился добычей с нуждающимися. Был щедр и открыт, говорил не на ухадинском говоре анцухского диалекта, а на болмаце, то есть на литературном аварском. Его мировосприятие шло вразрез и с шариатскими и с государственными законами, но у него был свой кодекс чести, который УхI МухIама никогда не нарушал.

В нём был талант поэта и бунтарский дух. К большому сожалению, многое из того, что он написал, потеряно. Его внучка мне рассказала, что некий ухадинец после смерти УхI МухIама тетрадь с его стихами отдал одному «штатному» поэту из Союза писателей в Махачкале, и тот сказал, что не нашёл в записях поэзии. А сама тетрадь пропала — то ли потеряны стихи, то ли присвоил их кто-то. Ухадинец, далёкий от поэзии, махнул рукой и забыл.

А я вот забыть никак не могу. В океане талантливого и бездарного воспевания страны Советов, Ленина, Сталина и коммунизма очень ярко прозвучал бы сегодня бунтарский мощный голос УхI МухIамы. Голос человека, сочинявшего не для того, чтобы его напечатали, не для государственных наград, а потому что природа его была такой! Он не писал стихи за письменным столом в душном кабинете, вымучивая каждую строчку. Строки эти сами рождались в голове бунтаря, выбравшего опасный для жизни путь, — в стрельбах, драках, потерях, и когда он уходил от погони, слившись со своим конём, бешено несущимся по нашим горным тропам, уносящим хозяина от верной смерти.




Популярные публикации

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Выходит с августа 2002 года. Периодичность - 6 раз в год.
Выходит с августа 2002 года.

Периодичность - 6 раз в год.

Учредитель:

Министерство печати и информации Республики Дагестан
367032, Республика Дагестан, г.Махачкала, пр.Насрутдинова, 1а

Адрес редакции:

367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон: +7 (8722) 51-03-60
Главный редактор М.И. Алиев
Сообщество